Социальная лицензия в горной добыче: риски, кейсы и методы оценки

Протесты, митинги, обращения к правительству — способов выразить несогласие с деятельностью недропользователей у общественности достаточно. Доверие многие считают расплывчатой категорией, зато его отсутствие сложно не заметить, ведь оно имеет вполне измеримые и прогнозируемые последствия. Поэтому понятие «социальной лицензии» всё более основательно входит в практику планирования и реализации проектов в сфере горной промышленности.

Само выражение «социальная лицензия» приписывают руководителю канадской компании Placer Dome Джеймсу Куни, который впервые употребил его ещё в 1990 годы на встрече с представителями Всемирного банка. Он провёл аналогию с государственной лицензией, которая требуется практически во всех странах мира, чтобы добывать полезные ископаемые. Но общественное мнение не менее важно, ведь оно может стать серьёзным барьером для реализации проектов в горной индустрии, если будет негативным. Без неформального одобрения социума риски могут обойтись недропользователям дороже, чем штрафы за незаконную добычу. Иногда это миллионы долларов.

Что подразумевается под «социальной лицензией» в недропользовании сегодня? В каких ситуациях народный «вотум недоверия» может сыграть злую шутку с геологическими и добывающими компаниями? Можно ли рассчитать финансовый эквивалент таких рисков? На эти и другие вопросы искали ответы участники технической сессии, посвященной ESG-трансформации и вошедшей в деловую программу XVI горно-геологического форума MINEX Kazakhstan — 2026, которую провела компания IMC Montan.

Концепции и уровни социальной лицензии

За 30 лет социальная лицензия на ведение деятельности (СЛВД) в добывающей сфере приобрела статус научного термина и теперь широко используется в отраслевых и научных публикациях. Этой теме посвящается более ста новых публикаций ежегодно. Однако в определениях учёные расходятся.

«В отличие от государства, которое представлено централизованными органами власти, нормативной базой, когда мы говорим о социальной лицензии, кто может её выдавать или отзывать? Это сложный вопрос без однозначного ответа. Если 10% жителей категорически против разработки месторождения, можно сказать, что такого разрешения нет? Где проходит граница? На практике речь идёт, скорее, о динамике отношений. Как правило, ни одна компания, даже если у неё сложился продуктивный диалог с заинтересованными сообществами, не имеет 100% доверия. Всегда есть те, кто не доволен, и это нормально», — пояснил, выступая на технической сессии, эксперт по социально-экономической политике IMC Montan Сергей Сидоркин.

В теории есть несколько концепций, описывающих, как устроена СЛВД. В своей презентации эксперт IMC Montan привёл три. Авторы одной из них официальное разрешение на недропользование или государственную лицензию ставят в один ряд с экономической, которая описывает финансовые параметры и договорённости проекта, показатели эффективности, которые позволяют ему состояться. Социальная же лицензия говорит об общественном одобрении от заинтересованных сообществ.

Вторая концепция, скорее, выделяет основные моменты, из которых складывается социальное принятие. Это процедурная справедливость: в полном ли объёме компания выполняет законодательные требования? Люди зачастую воспринимают геологоразведку и освоение месторождений прежде всего с точки зрения того, насколько при его реализации исполняются все действующие законы, особенно экологические нормативы. И даже незначительные отступления, к примеру, наложенные административные штрафы, могут стать поводом для волнений. Это одно из значимых слагаемых репутации компании.

«В этой модели важен также распределительный фактор. Когда какая-то компания приходит с проектом, естественно, у местных жителей есть ожидания, что они тоже от этого что-то получат. Появятся ли новые рабочие места, будет ли оператор вкладываться в подготовку кадров, работу с молодёжью, поддержку системы образования, в экологию, развитие инфраструктуры ближайшего населённого пункта? Соответствует ли это интересам людей или противоречит им?» — привёл пример г-н Сидоркин.

Он рассказал в своём выступлении на форуме и о модели, которая получила название «пирамидальной». Она как раз описывает социальную лицензию как некое измерение доверия, называя четыре базовых уровня. Лучшая ситуация — это слияние, когда социум рассматривает себя как часть компании. Это хорошо видно на примере моногородов, где население воспринимает себя как движущую часть промышленности. В Казахстане их 19 в двенадцати областях страны, включая такие добывающие центры, как Аксу, Абай (Шахтинск), Рудный и Темиртау.

Второй уровень — одобрение, когда деятельность компании не вызывает негатива, и поддерживается. Третий — принятие, молчаливое согласие, но без позитивной эмоциональной составляющей. А затем, уже за границей легитимности, начинается процесс отзыва социальной лицензии: митинги, протесты, обращения в органы власти, потенциальные конфликтные ситуации, что может грозить убытками и потерей управляемости проекта. И, конечно, эти данные имеют обоснование: за определением каждого из этих уровней стоят серьёзные социологические исследования.

«Недропользователи, которые нацелены на долгосрочные перспективы, это понимают. Поэтому в мировой отрасли наряду с оценкой балансовых запасов и ресурсов проекта принято проводить и анализ параметров социальной лицензии (SLTO). Это понятие использует JORC — первый кодекс международного семейства CRIRSCO», — отметил Сергей Сидоркин.

Примеры потери доверия в Кыргызстане и Монголии

Добыча твёрдых полезных ископаемых — один из тех секторов экономики, который оказывает прямое и видимое воздействие на окружающую среду. И как раз экологические риски часто становятся причиной возмущения местного населения. Страны Центральной Азии и Монголия не исключение.

Многочисленные конфликты с местными общинами на геолого-разведочных и горнодобывающих участках в течение последнего десятилетия не стихают в Кыргызстане. Хотя с начала «нулевых» успех деятельности компании Centerra Gold на руднике Кумтор убедил правительство рассматривать добывающую отрасль как ключевую сферу получения иностранных инвестиций и доходов государственной казны. С 2010 по 2020 годы налоги на добычу полезных ископаемых превысили 10% национального бюджета, а золото стало главной статьей экспортного трафика.

Но не всё оказалось так просто. Проблемы с доверием к недропользователю на Кумторе появились с самого начала. Ещё в 1998 году в реку Барскоон попали цианиды (отходы ЗИФ), что возмутило местных жителей. В 2014 году компания начала лоббировать в парламенте изменения в водном кодексе республики, которые позволили бы ликвидировать ледники на участках горных работ. В 2017 году правительство Кыргызстана представило в парламент поправки, которые позволяли Centerra Gold удалить два ледника. Аргументы приводили понятные: ледники мешают работать, а вклад компании в экономику страны высок и важен.

Однако после этого прошли массовые протесты, активисты инициировали обращения к правительству. Волнения были и в 2020 году, когда компания-оператор проекта объявила двух сотрудников пропавшими без вести после оползня на руднике. Итогом была потеря социальной лицензии и национализация Кумтора. И мало того, это стало одним из факторов, которые привели к коренному развороту национальной стратегии, после чего был издан указ «О вопросах реформирования горнодобывающей отрасли». Этот документ ввёл запрет на участие зарубежных компаний в освоении природных ресурсов национального значения. Разрабатывать участки разрешили только местным горнодобывающим компаниям со стопроцентным участием государства в уставном капитале.

«После волн протеста правительство дало указание провести независимые опросы общественного мнения в шести разных районах страны. Они показали, что основными проблемами для местных общин стали негативное воздействие на здоровье людей, ухудшение состояния земель, загрязнение воздуха и использование токсичных материалов. Больше 70% респондентов были уверены, что добыча полезных ископаемых нанесёт значительный ущерб окружающей среде.

И утверждали, что долгосрочные затраты на окружающую среду и здоровье людей значат больше, чем краткосрочные экономические выгоды от добычи», — пишут соавторы статьи «Добыча полезных ископаемых, экологические проблемы и социальная лицензия на ведение деятельности в Кыргызстане» Рахат Сабырбеков и Индра Оверленд (опубликована на сайте Жалал-Абадского госуниверситета имени Б. Осмонова).

Нечто подобное происходит в последнее десятилетие с урановыми проектами французской компании Orano в Монголии. Причем начались они еще на этапе геолого-разведочного бурения. А с активизацией разработки месторождений Дулаан Уул и Зоовч-Овоо конфликт вышел на новый уровень. Подключились правозащитные и экологические организации. Причём не только монгольские «Цэнхэр Монгол», «Монголын Байгаль Орчин», «Найрамдал», «Байгаль-Эрх», но и Greenpeace.

В январе 2025 года после подписания соглашения между Монголией и Orano в Улан-Баторе прошли массовые протесты. Премьер-министр Оюн-Эрдэнэ Лувсаннамсрай в ответ на это сообщил о проведении проверок национальной комиссии. Рабочая группа, в которую вошли представители профильных министерств и ведомств, действительно провела мониторинг вблизи от города Сайншанд, где расположено урановое месторождение Зоовч-Овоо. И заявила, что радиационный фон не превышает допустимых значений. Но вот беда: из-за высоких коррупционных рисков недоверие к позиции властей и иностранному недропользователю после этого только выросло.

Кейсы Казахстана и методы оценки рисков

Не обошли проблемы с общественным неприятием деятельности некоторых предприятий ГМК и Казахстан. Громкой историей стал штурм золотодобывающей компании «ВСАМ продакшн» в Восточно-Казахстанской области в 2023 году, о чём сообщали Press.kz. и другие республиканские СМИ. Около 150 человек прорвались через пост охраны, закидали технику камнями и разбили окна. Своё поведение протестующие объясняли тем, что компания допускает сбросы цианидов, загрязняет реки и проводит взрывы вблизи села Маралды. В 2021 году из-за протестов местного населения пришлось остановить добычу золота на руднике Бестобе в Акмолинской области из-за жалоб на пылевое загрязнение от фабрики (актив АК «Алтыналмас»).

Причины могут быть разными, но константой в подобных ситуациях становятся дополнительные и немалые затраты добывающих компаний.

«Типичная ситуация в отрасли, когда предприятие планирует строить дорогу к месторождению. Я приведу пример из практики, когда одна из добывающих компаний в Казахстане планировала проложить трассу протяжённостью 300 км в труднодоступной местности, где встречаются охраняемые виды животных и растений. Диалог с местными жителями на тот момент был выстроен по принципу минимальной достаточности: ровно в рамках требований законодательства. В итоге реальные пожелания населения не выяснили и не учли. А у людей были опасения не столько из-за разработки участка недр, сколько потому, что дорога к нему может открыть доступ браконьерам и незаконным заготовителям леса.

В итоге конструктивный диалог не сложился с самого начала, начались протестные акции, было подготовлено обращение к президенту страны и, как результат, инициировано создание особо охраняемой природной территории. Проект встал. Предприятию пришлось заходить на новый цикл: проводить повторно инженерные изыскания, перепроектировать дорогу и, конечно, строить конструктивное общение с населением. Цена ошибки — более $10 млн и год задержки в реализации проекта», — пояснила на технической сессии специалист по экологической оценке, аудиту, менеджменту здоровья и безопасности на производстве IMC Montаn Елена Бурдина.

Хорошая новость состоит в том, что эти риски можно и нужно просчитать, учесть и предупредить. Это возможно, если использовать укрупнённую эколого-социальную оценку потенциальных проблем на этапе проектирования.

«Мы в своей практике используем несколько ключевых индикаторов, которые позволяют выявленные риски перевести в финансовый эквивалент и заложить их в моделях. Разумеется, они могут варьироваться и иметь разное влияние. Это, прежде всего, географический контекст. Локация месторождения задаёт стартовые ограничения — наличие ООПТ и ОКН, водных объектов, близость населённых пунктов). Следующий важный критерий оценки — это регуляторная устойчивость (анализ разрешительной документации, риски отзыва лицензии как факторы операционной стабильности). Затем фактическое состояние, причём глубина проработки зависит от статуса: гринфилд или браунфилд.

Нужно также досконально изучить финансовую сторону проекта, которая включает экологические платежи, и не только текущие, но и ретроспективные. Следующий этап — это управление. Данный индикатор показывает, а есть ли вообще у компании какая-то стратегия управления эколого-социальными рисками, зашито ли это в определённую программу, обозначены ли сроки и бюджет.

И, наконец, шестой индикатор — репутационно-административный контекст. Анализируем характер взаимодействий с контролирующими органами, местным населением. Были ли прецеденты, иски, штрафы. Это тоже можно перевести на язык финансов и учесть в прогнозировании. Эти индикаторы мы оцениваем не по отдельности, а в связке. Именно комплексный анализ позволяет увидеть скрытую стоимость, которая не видна при фрагментарном подходе», — поделилась опытом Елена Бурдина.

Действительно, горная отрасль — одна из наиболее чувствительных с точки зрения воздействия на окружающую среду. Это большие объёмы нарушенных земель, сточных вод, загрязнение воздуха, воздействие на биоразнообразие и, конечно, социальный контекст, когда люди выступают против реализации тех или иных проектов.

Каждый из перечисленных факторов может вызывать финансовые риски. Поэтому так важно управлять ими не только точечно, по факту возникновения, но и на протяжении всего жизненного цикла проекта: от изыскательских работ до до закрытия, рекультивации и постликвидационного мониторинга.

Текст: Арина Дорофеева.